На Главную
ГДЗ: Английский язык       Алгебра       Геометрия       Физика       Химия       Русский язык       Немецкий язык

Подготовка к экзаменам (ЕГЭ)       Программы и пособия       Краткое содержание       Онлайн учебники
Шпаргалки       Рефераты       Сочинения       Энциклопедии       Топики с переводами

Сочинения по русскому языку и литературе.

Островский Мир и личность



Сочинения (см. по автору произведений)

       Кризис   патриархального   мира   и   патриархального   сознания   оста­ется в центре авторского внимания   и в   "Грозе". Но   в этой   драме Остро­вский   придает        проблеме   совершенно   иное   звучание,   рассматривает   ее

под принципиально новым углом.

       Классицистическая    "окаменелость"   персонажей глубоко   соответ-

ствует   всей   системе   патриархального   мира.   Это   его   неспособность   к изменениям,,   его    яростное   сопротивление   любому   чужеродному   эле-

менту   порабощает   всех,   входящих   в   круг   патриархального   мира,   фор­мирует   души,   неспособные   существовать   вне   его    замкнутого   круга.

Безразлично, нравится им эта жизнь   или нет   - в   другой они   жить просто не   сумеют.   Герои   пьесы   принадлежат   к   патриархальному   миру,   и   их кровная с ним   связь, их   подсознательная от   него зависимость   - скрытая пружина   всего         действия   пьесы;   пружина,   заставляющая    героев   совер-

шать   по   большей   части   "марионеточные"   движения,    постоянно   подчер­кивать   свою   несамостоятельность,   несамодостаточность.    Образная   система    драмы         почти    повторяет     общественную    и    семейную    модель

патриархального   мира.   В   центр   повествования, как   и в   центр патриар­хальной    общины,   помещены    семья    и   семейные    проблемы.   Доминанта

этого   малого   мирка   -   старшая   в семье,   Марфа Игнатьевна.   Вокруг нее группируются   на   различном   отдалении   члены   семейства   -    дочь,   сын, невестка   и   почти   бесправные   обитатели   дома: Глаша   и Феклуша.   Та же "расстановка сил" организует и   всю жизнь   города: в   центре Дикой   (и не упомянутые   в   пьесе   купцы   ем уровня),   на периферии   - лица   все менее и   менее   значительные,   не   имеющие   денег   и   общественного   положения.

От   мира   Калинов   отгородился   столь   прочно,   что   вот   уж   больше

века   не   проникает   в   город ни   одно веяние   живой жизни.   Посмотрите на калиновском   "прогрессиста   и   просветителя"   Кулигина!    Этот   механик-

самоучка,   чьи любовь   к науке   и страсть   к общественному   благу ставят

его   на   грань юродства   в   глазах   окружающих,   все   пытается   изобрести

"перпету-мобиль":   он,   бедняжка,   и   не   слыхал,   что   в    большом   мире давным-давно   доказана    принципиальная   невозможность     вечном    дви-

гателя...   Он   вдохновенно   декламирует   строки   Ломоносова    и   Держави­на, и даже сам пишет стихи в их духе...   И оторопь   берет: будто   не было еще   ни   Пушкина,   ни   Грибоедова,   ни Лермонтова,   ни Гоголя,   ни Некра­

сова! Архаизм, живое ископаемое   - Кулигин.   И его   призывы, ем   идеи, его

просветительские   монологи   об   общеизвестном,   о   давно   открытом кажутся калиновцам безумными новшествами, дерзостным потрясением основ:

     "Дикой. Да гроза-то что такое, по-твоему? А? Ну, говори!

     Кулигин. Электричество.

     Дикой   (топнув ногой).   Какое еще   там елестричество!   Ну как   же ты не   разбойник!     Гроза-то   нам   в   наказание   посылается, чтобы   мы чувст-

вовали,   а   ты хочешь   шестами   да   рожнами   какими-то,   прости   господи,

обороняться. Что ты, татарин, что ли? Татарин ты? А? Говори! Татарин? Кулигин. Савел Прокофьич, ваше степенство, Державин сказал:

              Я телом в прахе истлеваю,

              Умом громам повелеваю.

     Дикой. А за эти вот слова тебя к городничему..."

     Ни   громоотводы,   ни   Ломоносов,   ни   вечный   двигатель   Калинову не нужны:   всему   этому   попросту   нет   места в   патриархальном мире.   А что же   происходит     за   его   границами?   Там   бушует океан,   там разверзаются

бездны   -   словом,   "Сатана   там   правит   бал".   В   отличие   от   Толстого, полагавшего   возможным    параллельное    и     независимое    существование

двух   миров:   патриархального,   замкнутого   на   себе   и    неизменного,   и современного,   постоянно    меняющегося,   Островский   видел    их   принци-

пиальную    несовместимость,   обреченность застывшей,   не    способной   к

обновлению    жизни.     Сопротивляясь   надвигающимся   новшествам,    вы-

тесняющей    его    "всей    стремительно    несущейся    жизни",   патриархаль­ный   мир   вообще   отказывается   эту   жизнь   замечать,   он   творит   вокруг себя   особое   мифологизированное   пространство,    в   котором    -   единст­венном   -   может   быть   оправдана   его   угрюмая,   врачебная   всему чужому замкнутость.

     Вокруг   Калинова   творится   невообразимое:   там   с   неба   падают   це­лые    страны,         населенные   кровожадными   народами:    например,    Литва

"на нас с неба упала... и где был какой бой с ней, там для памяти курганы насыпаны".   Там   живут   люди   "с   песьими   головами";   там    вершат   свой неправедный   суд   султан   Махнут   персидский    и   султан    Махнут   турец-

"Нечего делать, надо покориться! А вот когда будет у   меня миллион, тогда я поговорю". Этот   миллион даст   Кулигину на   судилище "право сноса", будет самым веским аргументом в его пользу. А пока миллиона

нет,   умница   Кулигин   "покоряется".   Покоряются,   ведя   свою тихую

обманную игру, все: Варвара, Тихон, лихой Кудряш,   покоряется затя­нутый   уже   в   замкнутое пространство   Калинова Борис.   Катерина же покориться   не   может.   Выродившаяся   в   патриархальном   сознании в пустой обряд Вера жива в ней, ее ощущение вины и греха прежде всего личностно; она верует и кается с пылом первых христиан, не закосте-   ! невших   еще   в   религиозной обрядности.   И это   личностное восприятие жизни,   Бога,   греха,   долга   выводит Катерину   из замкнутою   круга и противопоставляет   ее   калиновскому   миру.   В   ней   увидели калиновцы явление   куда более   чужеродное, чем   горожанина Бориса   или деклами­рующет   стихи   Кулигина.   Потому Калинов   и организовался   в судилище над Катериной.

      В блестящем этюде "А судьи кто?" В. Турбин тонко исследует тему суда в "Грозе": "Никого не хочет судить   Кулигин. С   усмешечкой укло­няется от роли судьи простушка Варвара: "Что мне тебя судить?   У меня свои грехи есть." Но не им   противостоять охватившему   Калинов массо­вому психозу. А психоз   разжигают две   мельтешащих на   сцене чудачки: странница   Феклуша   и   барыня   с   лакеями."   Феклушины   повествования о Махнутах и людах с песьими головами представляются Турбину важ­нейшим элементом поэтики пьесы: "И глядятся друг   в друга,   будто в зеркало, два мира: фантастический и реальный. И опять мы встречаем-

ся со сборищем монстров, кентавров. Правда, на сей раз их причудливые   Н

фигуры - только фон, на котором, по мысли скиталицы-странницы,   С

яснее выступает праведность суда, творимого здесь, в   Калинове. Этот

суд затаился в ожидании жертвы. И жертва является: в раскатах грома,

в сверкании молнии раздается естественное, честное   слово взалкавшей

очищения грешницы.   А что   было дальше,   слишком известно.   Где-то в царстве   Махнутов   турецкого   и   персидского   Катерину,   может быть, помиловали бы; но в Калинове пощады ей нет.

      Гонимая   в бездну,   в пропасть   всепроникающим, всенастигающим словом   самодеятельном   суда,   грешница   уходит   из   жизни:   "В омут лучше... Да скорей, скорей!"'